Библиотека в кармане -русские авторы


                

Абрамов Александр & Сергей - Гамма Времени


Александр Абрамов, Сергей Абрамов
Гамма времени
- Что такое гамма, маэстро?
- Это лесенка, по которой взбирается
звук-хамелеон, на каждой ступени меняя
свою окраску.
- Разве только звук?
ДО
Мы возвращались с вечернего заседания Совета Безопасности вместе с моим
московским коллегой Ордынским, которого, должно быть, из-за его фамилии,
как и меня, все в пресс-центре ООН считали поляком: Ордынский - Глинский
не столь уж большая разница для американского уха. По дороге домой я
предложил ему провести где-нибудь оставшиеся до ночи часы, но он был
занят, и мне пришлось удовлетвориться ужином в одиночестве. Я остановил
такси у третьесортного бара "Олимпия" и вышел. До моей гостиницы было
всего несколько кварталов, и в любом случае отсюда я мог добраться пешком.
В баре меня уже знали, и обычно неторопливый бармен Энтони, ни о чем не
спрашивая, молниеносно подал мне пиво и горячие сосиски с какой-то острой
приправой. Вокруг было пусто или почти пусто, только в углу за портьерой
ужинали две незнакомые девушки да у самой стойки лениво потягивал виски
сухощавый старик в коротком дождевике. Он мельком взглянул на меня, о
чем-то спросил у Энтони и снова оглянулся с нескрываемым любопытством. А
когда я покончил с сосисками, он, не спрашивая разрешения, подсел к моему
столику. Я поморщился.
- Непринужденно и откровенно, - засмеялся он. - Не любите случайных
знакомств?
- Честно говоря, не очень.
Он и тут не ушел, а перенес ко мне свое виски.
- Довольно странно для журналиста, - сказал он. - Любое знакомство
может оказаться источником информации.
- Предпочитаю для информации другие источники.
- Знаю от Энтони. Толчетесь в кулуарах ООН и воображаете, что это
журналистика?
Я молча пожал плечами: не спорить же с чудаком, а может быть, с
чужаком.
- Ведь вы поляк, - заговорил он по-польски, с той элегантно небрежной
манерой, присущей лишь варшавянину. - К сожалению, не могу оценить ваших
корреспонденции: не знаю нынешних польских газет. "Глос поранны" помню.
"Курьер цодзенны" тоже. А с сорок четвертого вообще ничего не читаю
по-польски.
- В сорок четвертом мне было четыре года, - сказал я.
- А мне сорок. Чтобы не было недоразумений, определюсь политически. -
Он поклонился сухо, по-военному. - Бывший майор Армии крайовой Лещицкий
Казимир-Анджей. Здесь любят два имени, а тогда в Польше мне было
достаточно и прозвища. Какого? Неважно. Важно было только долбить:
вольность, рувность и неподгледлость. И мы долбили, пока не послали все
это к чертям собачьим. И я послал, когда меня в сорок четвертом англичане
вывезли в Лондон и тут же... продали в Штаты.
Я не понял.
- Как - продали?
- Ну, скажем мягче: переуступили. Подбросили кое-что мне и моему шефу,
доктору Холдингу, погрузили в подводную лодку и перевезли через океан.
Теперь могу представиться уже как бывший сотрудник Эйнштейна, бывший
профессор Принстонского университета и бывший автор отвергнутой наукой
теории дискретного времени. Печальный итог множества множеств.
- А сейчас? - спросил я осторожно. - Что же вы делаете сейчас?
- Пью.
Он пригладил свои седые, подстриженные ежиком волосы над высоким лбом и
носом с горбинкой. Не то Шерлок Холмс, постаревший лет на двадцать, не то
Дон-Кихот, сбривший усы и бородку.
- Не думайте: не опустился и не спился. Просто реакция на десятилетнюю
изоляцию. Нигде не бывал, никого не видал, ничего не читал. Только работал
до тридцать седьмого пота над одной рискованной научной проблемой. Вот
так.
- Неудача? - посочувс